школа

Помощь детям с диагнозом «аутизм» для Натальи Водяновой — дело чести// Фото: Starface

Наталья Водянова в рамках своего благотворительного фонда «Обнаженные сердца» начинает новый проект. На пресс-конференции в Москве Водянова рассказала о том, что будет помогать детям с диагнозом «аутизм». В рамках проекта Наталья запускает образовательную программу в Нижнем Новгороде, цель которой — рассказать педагогам коррекционных школ о принципах преподавания детям с такого рода расстройствами. Интересно, что работа начнется уже в наступающем учебном году и будет вестись параллельно в двух направлениях: учителя будут получать необходимую информацию и тут же применять ее на практике в шести школах родного города Водяновой.

«На сегодняшний день ситуация такова, что около 90% детей с расстройствами аутистического спектра не принимаются даже в коррекционные школы», — сказала Водянова, комментируя причины, которые заставили ее взяться за это нелегкое дело.

Следует отметить, что это не первый раз, когда Наталья обращается к теме помощи детям с особенностями развития. С начала 2011 года фонд реализует программу развития услуг для семей, воспитывающих таких малышей. Для самой модели эта тема близка: ее младшая сестра Оксана с детства страдает тяжелой формой аутизма.

http://www.starhit.ru/novosti/natalya-vodyanova-pomojet-detyam-autistam/

Ученики 5 "Б" московской школы №198 на урокеДети с расстройствами аутистического спектра (РАС) — совершенно особенная с точки зрения инклюзивного образования категория. Главная сложность заключается в том, что в настоящее время очень мало специалистов, которые понимают специфику таких детей.
Наталья Афанасьева, обозреватель РИА Новости

Совместное обучение детей с особенностями развития и без — процесс непростой, он требует специальных знаний, стратегий, условий и финансирования. Но опыт показывает, что для успешного начала необходимо внутреннее решение педагога полюбить не похожего на других ребенка.

В новом «Законе об образовании РФ», который Госдума во вторник рассматривает во втором чтении, впервые на федеральном уровне могут быть закреплены положения об инклюзивном, то есть совместном, обучении и воспитании детей с ограниченными возможностями здоровья (ОВЗ).

Сегодня Москва — единственный в стране регион, где закон, закрепляющий понятие «инклюзивное образование» и определяющий основные гарантии в получении доступного образования детьми с ограниченными возможностями здоровья (№ 16, от 28 апреля 2010 года), уже принят.

Пока «особые» дети, которые учатся вместе с «обычными» — это скорее эксперимент, речь идет об единичных, уникальных проектах. Но опираясь на московский опыт, можно учесть его удачи и проблемы, которые стали очевидны на практике. Например, в Москве начали интегрировать детей с аутизмом.

Особые дети

Дети с расстройствами аутистического спектра (РАС) — совершенно особенная с точки зрения инклюзивного образования категория. «Они все очень разные: по своим интеллектуальным, эмоциональным, поведенческим особенностям. Это очень многообразная и требовательная группа, и втиснуть их в одну колею образования нельзя, — объясняет директор Института проблем инклюзивного образования Светлана Алехина. — Но если мы, те, кто развивает инклюзию, научимся включать детей с РАС — мы сумеем включить и другие категории».

По словам эксперта, сложность заключается в том, что у нас сегодня очень мало специалистов, которые понимают специфику этого нарушения. В этом смысле Россия отстает от мира лет на 30. Еще недавно, буквально 10 лет назад, в нашей стране вообще не было такого диагноза, говорит эксперт: «Есть восемь видов школ для детей с разными видами нарушений, а для РАС не было никаких вариантов».

На сегодняшний день в Москве есть только одна (!) школа, специально созданная для детей с диагностированными расстройствами аутистического спектра. Точнее, даже не школа, а Центр психолого-медико-социального сопровождения «Кашенкин Луг», где дети имеют возможность получить начальное образование в специальные условиях: с ними работают подготовленные учителя, врачи, дефектологи, психологи.

А с 5-го класса начинаются проблемы — куда этих детишек девать? По словам Светланы Алехиной, сегодня есть несколько вариантов.

Большинство детей с аутизмом продолжают обучение в школах «8-го вида», то есть для детей с интеллектуальными нарушениями. И получают там образование по программе для умственно-отсталых детей, а ведь часто дети с РАС обладают интеллектуальными способностями даже выше среднего.

Второй вариант — дистанционное образование. И это не всегда хорошо, потому что специфика нарушения как раз в том, что аутисты нуждаются в отработке социальных и коммуникативных навыков. А обучение на дому лишает их такой возможности.

«У детей с РАС есть серьезные ограничения, связанные с коммуникацией. И эти странности нельзя капсулировать в однородной среде, где они общаются только с такими, как они, или с учителями. Важно выводить их в другие среды, учить социальным навыкам, вырабатывать новые стереотипы их поведения», — убеждена директор Института проблем инклюзивного образования.

Еще один, достаточно распространенный для Москвы вариант — частная школа, куда родители приводят своих детей, иногда очень сложных, и собственными деньгами обеспечивают им образование. «Между собой мы говорим: «спрятали в частную школу», — признается Алехина.

Особая школа

В начале этого года в Институт проблем инклюзивного образования пришли с вопросом родители детей с РАС: куда девать наших пятиклассников? «В этом возрасте должны произойти необходимые для каждого человека вещи — выявление его призваний, способностей, будущей профессии, формирование его социальных ролевых взаимодействий, — объясняет Даниил Саксонов, папа аутичного ребенка. — Интеграция для детей с аутизмом — очень сложный процесс, долгий, который приходится выстраивать искусственно. Но это очень важно для них, потому что, если упустить подростковый период, то шансов социализироваться у них не будет. Они так и будут отрезанными».

Так в школе №198 на юге Москвы появился 5 «Б» — класс для особых детей: там учатся четыре аутиста и одна девочка на инвалидной коляске.

Этот проект нельзя в полной мере назвать инклюзивным, дети учатся отдельно. «Но то, что они общаются с детьми в раздевалке, столовой, коридорах — это очень хорошо. Обычные дети разговаривают с ними, обсуждают разные темы, они делятся своими интересами, высказывают свои суждения,» — рассказывает Светлана Алехина, куратор этого проекта.

«А дети ведь очень интересные — они могут показаться странными, но обычные дети эти странности принимают, — подчеркивает Алехина. — Это большой профессиональный успех — они социализируются. Это не просто слова — это результат».

Даниил Саксонов, сын которого учится в этом самом 5-м «Б», по собственному опыту знает, что большинство родителей детей с особенностями мечтает, чтобы их дети общались с другими детьми. Но часто эти родители травмированы неудачными попытками, они прошли через неприятие и непонимание.

«За четыре предыдущих года мы поменяли шесть учебных заведений, рассказывает Саксонов. — Мы пробовали учиться и в обычных общеобразовательных школах, и школах, провозгласивших инклюзию, и в каких-то экспериментальных — самых разных. И было много поводов, чтобы обозлиться и уйти в глухую изоляцию. Часто это была не злая воля, скорее неготовность и незнание, что делать с непохожим на других ребенком».

Как раз история со 198-й школой удивила родителей «непохожих на других детей» тем, что эта школа не проходила многолетней подготовки, здесь начали программу для особых детей вообще с нуля, но эксперимент удался.

По словам родителей, в этом коллективе нет напряжения, нет конфликтов между детьми, в том числе и из обычных классов, нет проблем с педагогами. На вопрос, как это получается, ответ был очень простой: в школе есть установка на доброе отношение к детям. Даниил рассказывает, как удивил его ответ классного руководителя: «Просто надо представить, что ты мать, перед тобой ребенок, и все — с этого момента начинается контакт. И сразу все становится на свои места, сразу вся его сложность, непонятность, все становится другим. Проблемы кажутся нормальными, они возникают в любой семье — разве бывают простые дети?»

Выяснилось, что в тот момент, когда педагог включает свои родительские и человеческие ценности, чувства, все меняется кардинально.

«Можно обучать, проводить семинары, научные программы, и ничего не получится. Выясняется, что для учителя достаточно решения любить этого ребенка, и в этот момент он становится специалистом. Те особые знания, которых не хватает, нетрудно получить. И если в школе созданы условия, где культивируются добрые отношения к детям, то такая школа может принять разных детей и интеграция будет возможна», — считает Саксонов.

Особый статус

Хотя, разумеется, для таких детей должны быть созданы специальные условия, и условия эти требуют отдельных затрат. «Обучение детей с особенностями, как в сторону одаренности, так и в сторону инвалидности (а в некоторых случаях они идут рядом), — стоит в разы дороже», — признает Даниил.

В школах, где учатся дети с РАС, необходимы малокомплектные классы — такому ребенку невозможно интегрироваться в большой коллектив, нужен психолог, понимающий специфику аутизма, дефектолог, тьюторы.

«Сегодня школе очень трудно удержать в своем штатном расписании специалистов сопровождения. Сотрудники, которые не ведут уроки, оказываются балластом, — говорит Светлана Алехина. — В условиях новой системы оплаты труда директору приходится выбирать, кого он возьмет: учителя математики или психолога. И за счет какого перераспределения финансовых средств он сможет найти нуждающемуся ребенку тьютора и заплатить ему какие-то деньги».

Есть постановление правительства Москвы (от 2011 года) «О дополнительных финансовых коэффициентах по обучению детей с инвалидностью в общеобразовательных учреждениях». Но вот здесь-то и кроется противоречие. Дело в том, что в новом федеральном законе «Об образовании» идет речь об инклюзивном обучении детей с ограниченными возможностями здоровья (ОВЗ).

С одной стороны, это правильно, считает уполномоченный по правам ребенка в Москве Евгений Бунимович, это более широкое понятие — детей, имеющих проблемы со здоровьем, но при этом не имеющих инвалидности в несколько раз больше.

«На практике в Москве мы столкнулись с этой проблемой, и она не решена и в федеральном законе, по крайней мере, в том варианте, который обсуждался в первом чтении. Инвалидность — это соответствующий статус, по которому инклюзивные школы могут требовать соответствующее финансирование, увеличение образовательного норматива в 2-3 раза. У ОВЗ нет такого статуса, то есть в общеобразовательную школу на детей с ограниченными возможностями дополнительные деньги не приходят».

Светлана Алехина тоже видит здесь противоречие: «Не все дети с инвалидностью нуждаются в особых условиях образования. При этом есть большая категория детей с ОВЗ, которые не имеют инвалидности, но крайне нуждаются в особых условиях, поддержке и тьюторском сопровождении. Например, дети с РАС все нуждаются в поддержке, при этом только малая доля из них имеет «розовую справку». И когда такой ребенок приходит в общеобразовательную школу, на него государство не выделяет дополнительные субсидии».

По мнению Бунимовича, без четкого определения на уровне федерального закона о финансировании инклюзивных школ совместное обучение так и останется на уровне благих пожеланий.

РИА Новости http://ria.ru/society/20121218/915230533.html#ixzz2FWkJbErI

Получают ли дети-аутисты реальную поддержку в школе? Как можно помочь ученикам избежать неудачи? По какому критерию выбирать подход к аутизму и обучению аутистов в школе? В этом интервью клинический психолог, доктор Синтия Арнольд из Портланда, самоадвокат Карла Фишер и Тасия, мама 14-летнего Ника, рассказывают, как конкретные стратегии помогли подростку с синдромом Аспергера преодолеть кризис и успешно адаптироваться к учебе в школе. Интервью показывает, как важно учитывать восприятие аутистов при выработке плана поддержки аутичных учеников, и как важно таким ученикам иметь образцы для подражания среди взрослых аутистов. (Сам Ник дал согласие на публикацию этого интервью, но от участия в нем отказался).

Тасия: Нику 14 лет, он только что окончил восьмой класс. Он любит любую науку. Он также обожает природу во всех ее проявлениях, особенно ему нравятся пресмыкающиеся – однажды он сказал мне, что хочет быть герпетологом, когда вырастет (это был первый случай, когда он заговорил о том, кем хочет стать). Недавно он сильно увлекся речной рыбалкой с удочкой. Он даже научился сам потрошить и готовить рыбу.

Мы не знали, что делать с его поведением. Он супертревожный ребенок, и в школе у него каждый день были неприятности, хуже того, дома с ним каждый день случались истерики. Мы все были в подвешенном состоянии: мы не знали, как воспитывать такого ребенка, не знали, что еще мы можем для него сделать.

У нас была пара психотерапевтов, но они ничем не помогали, лучше не становилось. Нам еще пару лет назад рекомендовали обратиться к доктору Арнольд, но тогда я не хотела так далеко ездить (45 минут в один конец, не считая пробок). Однако, как оказалось, эта дорога того стоила!

Доктор Арнольд: Ник прошел полноценное обследование по батарее тестов с другим психологом в 2006 году, когда ему было восемь лет. Тот специалист диагностировал у него синдром Аспергера, тревожное расстройство и сенсорные проблемы, хотя он был достаточно знающим специалистом, чтобы сказать, что, по его мнению, все эти трудности, так или иначе, сводились к синдрому Аспергера.

Я встретилась с Ником в октябре 2009 года. Я прошла длительное обучение по неврологическим причинам поведенческих проблем и их коррекции, но даже для меня случай Ника оказался очень сложным. Это был молодой человек, который постоянно терпел неудачи в классе и дома, и, в результате, у него были огромные проблемы с доверием к окружающим и с эмоциональной регуляцией. Тревожность и постоянные неудачи делали положение Ника невыносимым. Все члены семьи на тот момент уже выдохлись, все были на взводе, все ходили вокруг него на цыпочках. Я не была уверена, что у меня есть этическое право обучать его семью, как модифицировать его поведение, потому что такой процесс был слишком рискованным для подобной домашней обстановки.

Тасия: Это было похоже на жизнь на минном поле. У Ника то и дело были приступы физической агрессии, он постоянно взрывался.

Доктор Арнольд: На тот момент родителям Ника казалось, что у мальчика есть только одна-единственная эмоция – ярость. Именно тогда мы подумали о том, чтобы привлечь к его случаю Карлу. У меня был многолетний опыт работы с синдромом Аспергера и другими особенностями развития, и я просто обожаю «тяжелых» детей, но у самого Ника не было ни малейшего желания меня слушать – ведь я сама не знала, что ему приходится переживать, у меня самой нет расстройства аутистического спектра, так что его позиция была вполне справедлива.

Меня беспокоило то, что при такой тяжести проблем Ника, ему нужно было общение с человеком с аналогичным расстройством, который бы помог ему осознать, что он хороший, и что ему просто нужно принять помощь родителей и психотерапевтов. Моя главная трудность, как его психотерапевта, заключалась не в том, что я не знала, как ему можно помочь, а в том, что я не могла вовлечь его в нашу команду. Когда я нашла Карлу, я сказала ей: «Мне просто нужен человек с РАС, который скажет Нику, что он может стать взрослым человеком с РАС, и все будет хорошо».

Тасия: После встречи с доктором Арнольд и до того, как мы нашли Карлу, Ник сказал мне: «Если мне нужно ходить к психотерапевту, то я хочу ходить к другому аутисту». Тогда я спросила: «Подумай об этом, Ник, ты сам разве хочешь стать консультантом, когда вырастешь?» Он понурил голову и ответил: «Нет, не хочу». Было очевидно, что он думает о том, что не создан для такой работы и совершенно не заинтересован в ней. В тот момент мы поняли, что в нашем обществе наивысшей квалификацией для помощи ему обладают именно те люди, которые от природы меньше всего способны его понять. И вот тут и появилась Карла – как раз тогда, когда он просил наставника с аутизмом.

Доктор Арнольд: Меня ничуть не задело, что Карла смогла сделать для Ника то, чего не могла сделать я. В этом и был весь смысл. Многие дети с РАС очень хорошо со мной ладят, потому что мне свойственна очень конкретная, не эмоциональная и логическая манера речи. Однако с Ником все было не так. Мы с родителями Ника были очень благодарны Карле за то, что она согласилась проводить с Ником какое-то время.

Карла: Когда я начла работать с Ником, я все еще работала над тем, чтобы принять свой собственной диагноз, осознать, что мой диагноз значит для меня. Мне было трудно принять, что у меня могут быть такие серьезные ограничения, но при этом я могу быть успешным старшим программным менеджером в компании Intel. Я не приняла свой диагноз с радостью – мне было бы легко принять его, если бы не подразумевавшаяся «тяжесть» моего случая. Врачи заверяли меня, что я из тех, у кого аутизм вызывает тяжелые нарушения. Несмотря на это, я знала, что должна помогать другим людям, делиться моим опытом, исцелить себя и других от наших ран. (Я вообще лучше всего нахожу общий язык с «тяжелыми детьми», не с теми, у кого есть лишь трудности в понимании нюансов. Вообще, если родители ищут взрослых аутистов для общения со своими детьми, то нужно подбирать максимально похожих).

Я была не уверена, что хочу работать с женщиной-врачой, так как обычно я не лажу с женщинами, но когда я встретилась с доктором Арнольд, она оказалась очень скромной и с ней было легко общаться. Она относилась к своим подопечным детям с большой страстью и сочувствием, поэтому я и согласилась работать с ней.

Доктор Арнольд: Когда Ник начал работать со мной, то он не был знаком с другими людьми с диагнозами в спектре аутизма, хотя он тяготел к похожим на него детям. На тот момент он все еще не был уверен, что ему поставили правильный диагноз. В этом нет ничего нового, одна из главных трудностей в моей работе – как убедить людей с синдромом Аспергера в том, что у них действительно есть синдром Аспергера. Они активно отвергают этот диагноз из-за мифов и заблуждений о том, что такое аутизм с неврологической точки зрения.

Карла: Да, я как раз этим и занималась (активно отвергала диагноз).

Тасия: Когда Ник встретил Карлу, то он не до конца принимал свой диагноз, хотя мы пытались помочь ему с этим на протяжении двух лет. Он все еще не понимал, что значит его диагноз, он никогда не общался с людьми в спектре аутизма.

Карла: Когда я встретилась с Ником у него дома тем вечером, он показался мне абсолютно нормальным ребенком, с ним было очень просто работать. Мне показалось, что это его семья и доктор Арнольд какие-то ненормальные. Так что хотя мы с Ником все еще не принимали наши диагнозы, мы тогда решили, что отныне будем вместе против всего света.

Доктор Арнольд: Часто, когда Карла встречается с детьми, которых я лечу, она говорит, что они слишком сильно отличаются от нее, чтобы она им помогла (например, у них сильнее, чем у нее, развито абстрактное мышление и понимание нюансов речи). А потом я знакомлю ее с более тяжелым подростком, и она считает его «нормальным». Это не терпимость, а узнавание – вот это нормально, с этим комфортно. Она настаивает, что Ник на 100% нормальный, и говорит ему об этом (и Тасия это очень ценит).

Карла: Мы с Ником несколько раз встретились и очень хорошо поладили. Да, у него были проблемы, но, с моей точки зрения, все было не так уж плохо. Я заверила его, что его трудности связаны не с аутизмом, а с тем, как с ним обращаются другие люди. Для него было большим облегчением узнать, что кто-то, наконец, его понимает.

В то время президент Обама запустил государственную программу «Инженерное дело в школе», и я начала вести занятия в классе Ника. Только тогда я поняла, в каком же аду оказался Ник. Этому пониманию способствовала ситуация в моей собственной жизни – я пыталась доказать, что мне поставили неверный диагноз, и для этого я записалась на занятия по развитию социальных навыков. Я рассуждала так: я быстренько «въеду» в этот материал, а потом докажу всем окружающим, что они городят чушь. Результат оказался прямо противоположным. Психолог, который вел занятия, сказал, что люди с такими симптомами как у меня обычно заканчивают жизнь в интернате! Занятия длились один час раз в неделю, но каждый раз, когда я их посещала, мне требовалось от 1 до 4 дней, чтобы хоть как-то оправиться от неудач и полного психического истощения.

Когда я пришла в школу Ника, то это был сенсорный кошмар наяву, я даже не знаю, какими словами это можно описать. Во всей школе не было сенсорно-дружественного места, где бы Ник мог пообедать. В столовой уровень шума достигал 95 децибел. Хуже того, у этого одаренного и умного ребенка был персональный помощник на весь учебный день, а в раздевалке рядом со столовой было полно хулиганов, которые над ним издевались. Каждую неделю он занимался дополнительные 4-5 часов в коррекционной программе, включающей речевую терапию и обучение социальным навыкам, и это в нагрузку к его стандартной учебной программе – и все это без какого-либо учета его сенсорных потребностей.

Я поговорила с коррекционным педагогом Ника, и у меня до сих пор бывают приступы ПТСР от той беседы. Педагог не отвечала на мои вопросы о практической пользе речевой и поведенческой терапии Ника. Она использовала язык, полный скрытых смыслов, который я вообще не понимала. В результате, учительница разозлилась на нас с Ником, а когда Ник начал защищать меня и разозлился на учительницу, началась драка нескольких человек на полу. Если бы меня там не было, чтобы поддержать точку зрения Ника, то его бы в очередной раз отстранили от занятий.

На самом деле, у меня еще больше сенсорных проблем, чем у Ника, и Ник всегда старался меня защищать. Он очень сочувствовал мне, потому что в этом отношении у меня больше ограничений, чем у него. Мне было так плохо из-за сенсорных проблем в той школе, что Ник сказал, что сходит и проводит меня на обед, и когда учительница ему запретила, тогда и началась ссора. Специалисты воспринимали меня как другого специалиста, не как человека с РАС – они действительно не могли понять, что я не могу переключать абстрактное мышление/РАС, когда мне это удобно. Они не понимали, как я могу вести школьные уроки, но при этом не могу справиться с второстепенной сенсорной и социальной нагрузкой, связанной с нахождением в школе.

Тасия: Ник был на домашнем обучении, пока его не приняли в седьмой класс государственной школы, а до этого он был в вальдорфской школе, которая очень сильно отличается от обычной. Так что это был его первый опыт в типичной школьной обстановке. Я хотела, чтобы школа тут же провела оценку индивидуального учебного плана (ИУП) Ника, но школа продолжала откладывать этот вопрос – они считали, что мы радеем за инклюзию и требуем обращаться с ним, как с нейротипичным ребенком. Только в прошлом ноябре они начали процесс оценки ИУП, именно тогда они встретились с Карлой, посередине первого учебного плана, который оказался полностью неудачным. Карла посетила школу и смогла увидеть множество причин этой неудачи – это были проблемы, которые Ник не мог описать словами, о которых учителя не были до конца откровенны, возможно, потому что они не совсем хорошо понимали аутизм и просто считали Ника плохим ребенком.

Карла: Говоря по справедливости, мне кажется, что в той школе был ответ на многие ситуации, и, по их логике, это были верные ответы. Просто человек, который больше затронут аутизмом, и чье восприятие абстрактных вещей гораздо ниже, требовал совершенно других ответов. А школа не до конца это понимала. Поэтому все дети-аутисты, у которых было больше проблем, чем у тех, кого я называю «ограниченными в понимании нюансов», не могли удержаться в той школе. Сама школа не была готова иметь дело с аутизмом в целом или с такой точки зрения.

Я быстро взялась за процесс оценки ИУП и коррекционной программы и сделала то, что на моем месте «сделал бы каждый аутист» — начала исследовать как одержимая и запоминать все существующие правила наизусть. Я взяла текущий ИУП Ника и как следует его подчистила. План был сантиметров десять в толщину и в нем было полно амбициозных заявлений, абстрактных описаний и просто бессмыслицы. Я тогда еще придумала фразу: «Качество ИУП измеряется в количестве фраз «какого черта» на страницу», потому что именно эту фразу я писала рядом практически с каждым абзацем. Закон об образовании детей с инвалидностью был придуман совсем не для этого, выполнение такого плана не поддавалось количественной оценке, там просто было полно заявлений о нестандартном социальном поведении Ника без какого-либо анализа его причин.

Во время очередной встречи по ИУП все начали сообщать друг другу чушь насчет социальных навыков и текущего «итога по проблемам». Я прекратила эту встречу, подошла к белой доске и начала делать то, что я делаю в качестве программного менеджера на своей работе – создавать рабочую команду из разных людей. Для меня причины и реальный итог по проблемам были очевидными, черно-белыми, но команда отвлекалась на незначительные вещи вроде контакта глазами, неадекватного поведения и социальных навыков. В то же время меня беспокоило одно – у ребенка 4-5 тяжелейших истерики каждую неделю. Я по личному опыту знала, как опасна для здоровья такая сильная и постоянная тревожность, так что меня шокировало, что эти специалисты больше беспокоились о собственных правилах, чем о физическом здоровье мальчика.

Так что я заставила прописать в его ИУП, что его измеряемые цели до конца года (а у них оставалось только восемь недель до конца седьмого класса) – уменьшить количество истерик в неделю до одной или менее. В качестве аргумента я упомянула свое беспокойство о долговременных последствиях для здоровья – я видела физическую угрозу для ребенка и убедила в этом остальную команду. Истерика может убить, настолько это сильная тревожность.

Все, что пробовали сделать школьные специалисты, было связано с поведением, и это все не работало. Вместо этого мы попробовали применить подход к причинам проблем. Я спросила всех присутствующих, кто работал с Ником, верят ли они, что в душе Ник хороший ребенок, который хочет преуспеть. И все подняли руки. Так что я начала работать с этой точки доверия и попросила всех поддержать усилия Ника преуспеть, предоставить ему инструменты для лучшего выбора.

Пришлось потратить много времени, чтобы убедить учителей, что иногда меньше – это лучше. Нику не был нужен персональный помощник в течение всего дня, ему была нужна возможность побыть в одиночестве. Так что они убрали помощника. Вместо этого они ввели адаптации: ему разрешили носить с собой мобильный телефон и звонить своей маме, если он поймет, что находится на грани истерики. Ему выделили по-настоящему сенсорно-дружественную комнату, а не просто медкабинет, когда им никто не пользуется.

Со стороны Ника я разработала план по изменению поведения на одну страницу: очень детальный, с таблицами, с конкретными действиями и последствиями за них. Такой план Ник реально мог понять, это вам не толстый многословный том. Результат – восемь недель и ни одной истерики.

Тасия: А дома у Ника есть отдельный план по поведенческой мотивации, и, выполняя его, он сможет заработать ручную змею в качестве награды. Это также повышает его мотивацию в школе. В результате за последние недели у Ника вообще не было истерик. Он перестал быть никем не понятым, странным ребенком с трудным поведением, и стал ребенком с аутизмом, который получает адекватную поддержку.

Карла: Еще более важной мотивацией для него стала возможность доказать окружающим, что они были неправы на его счет. Это даже более сильный мотив, чем змея. Но только доказать, а не тыкать потом в лицо. Он мог бы поставить на место того коррекционного педагога, которая оскорбляла его, и сказать: «А я ведь вам говорил». Но он ведь на самом деле хороший мальчик, так что он этого так и не сделал – хотя и готовился!

Доктор Арнольд: Конечной целью, когда Карла обратилась ко мне за поддержкой, было сокращение ИУП до двух страниц. Нашей задачей было прописать конкретные причины и следствия, чтобы Ник полностью мог их понять, а также разработать очень четкую схему для действий со стороны школы, вот и все. Самое прекрасное, что теперь все без исключения понимают его план, могут его скопировать, следовать ему, и могут легко понять, что та или иная цель достигнута.

Например, теперь Ник может пойти в сенсорно-дружественную комнату на то время, которое ему необходимо. Если он не может успокоиться сам, то ему разрешается позвонить своей маме по сотовому, чтобы она его забрала, не задавая лишних вопросов. Карла называет это стопроцентной адвокацией, и я это одобряю, потому что если вы будете верить, что такие дети способны добиться успеха, то вы понимаете, что они не будут злоупотреблять такими поблажками – и они действительно не будут ими злоупотребять.

Тасия: У Ника есть привилегия поднимать в классе руку, чтобы прекратить поток информации. Он часто испытывает напряжение и стресс в классе. Он задает учителю вопрос с самыми лучшими намерениями, учитель отвечает, а потом говорит: «О, и вот еще…» и пытается связать ответ с чем-то еще, а Ника это пугает, потому что ему нужно, чтобы учитель остановился, ответив на вопрос – ему нужно остановить поток словесной информации. Это вызывает у него сильную тревожность. Учителям трудно такое принять: просто смиренно остановиться, потому что ребенок хочет, чтобы вы замолчали – это противоречит всему школьному подходу к контролю над поведением детей. Их пришлось уговаривать попробовать такой подход, потому что они боялись, что Ник будет этим злоупотреблять, но он этого не делал.

Ему также разрешили уходить из класса тогда, когда ему нужно, чтобы предотвратить истерику. Он делал это регулярно, уходил в специальную тихую комнату, и все знали, где он находится. Этим разрешением он тоже не злоупотреблял, и их это шокировало, но результаты были потрясающие.

Поначалу он то и дело прерывался на такие перерывы – ему было нужно время, чтобы адаптироваться, сказывались накопленные ранее тревожность, стресс, ему было нужно приспособиться и довериться новой системе. Поначалу все не работало идеально, например, ему выделили комнату для совещаний, а она иногда была заперта.

Другая адаптация – его освободили от комнаты отдыха, школьных собраний и от всех занятий, которые никак не были связаны с его школьным аттестатом. Его школьный день сократился до пяти часов. Весь вопрос был в том, что было нужно Нику, чтобы преуспеть в инклюзивной среде, а не в том, чтобы втиснуть его в чужие идеи о том, что такое инклюзивная среда.

Так что после многочисленных истерик с приступами агрессии в течение каждой недели на протяжении всего седьмого класса (до последнего ИУП, которым мы пользовались 8 недель), у него было только три случая физической агрессии/поведенческих проблем на протяжении восьмого класса. Я бы не назвала это истериками, это были именно проблемы поведения, и за них его ждали последствия в соответствии с его поведенческим планом – таблицей, которую составила Карла.

Карла дала ему ящик с инструментами, которого у него никогда не было. Она дала ему контекст, в котором он мог существовать. Ник начал использовать эти инструменты самостоятельно, и почувствовал, что он сам контролирует свою жизнь, вместо того, чтобы быть инвалидом, которого все жалеют. У него возросла самооценка, начали развиваться другие навыки.

Доктор Арнольд: Мне кажется, здесь ключевую роль сыграла встреча Ника с таким же человеком, как и он сам, ему был нужен пример для подражания.

Карла: Когда я впервые встретилась с командой по ИУП, то школьный психолог требовал, чтобы Ник шел на аттестат по упрощенной программе, он считал, что Ник никогда не сможет окончить школу и получить обычный аттестат.

Тасия: Честно говоря, они считали, что Ник закончит дни в тюрьме. Его уже списали со счетов.

Карла: Но в этом году он учится по программе для обычного аттестата, и у него одни пятерки. Более того, у него стоят сплошные пятерки с плюсом и только одна просто пятерка. Он на пути к тому, чтобы закончить школу с отличием. Потому что теперь его понимают, у него есть самооценка, и у него есть инструменты для успеха. Я лично считаю, что он умнее своих учителей, но они не могли этого заметить, потому что видели только его негативное поведение, и это поведение они воспринимали вне контекста.

Доктор Арнольд: И это школа, которая известна своей программой работы с детьми с РАС, что не может не шокировать: другие школьные управления перенимают их опыт и воспроизводят его в других классах.

Карла: Меня пригласили в специальную программу по аутизму этой школы для восьмого класса, чтобы посмотреть на нее взглядом изнутри, посмотреть, как она сработает для Ника во время его учебы в восьмом классе. То, что я увидела, меня шокировало. Все стены были увешаны материалами по социальным навыкам и о том, насколько плохо я ими владею: «Двадцать социальных правил, о которых нужно вспомнить до начала разговора» и так далее. Сами стены словно кричали: «Ты инвалид, инвалид». Ни одного положительного образца для подражания, ничего для меня – и они демонстрировали мне этот класс с гордостью! Я там и двух минут не смогла выдержать. Более того, в своих презентациях о школьном обучении при РАС я использую материалы из того класса, чтобы добавить немного юмора.

Это очень, очень меня расстроило. Я рекомендовала не переводить Ника в эту аудиторию, я даже прописала в его новом ИУП, что он не должен находиться в том классе или говорить с сотрудником того класса более 15 минут в неделю, и только по его собственной инициативе и усмотрению.

Доктор Арнольд: Мы с Карлой провели много времени, посещая различные программы по аутизму – я в качестве психолога, которая обожает аутизм, а Карла в качестве человека, у которого ЕСТЬ аутизм. Мы понимаем, что люди, которые создают такие программы, очень стараются из самых лучших побуждений. До того как я познакомилась с Карлой и ее взглядом на аутизм, до того как я стала спрашивать самих людей с РАС о том, что они думают, все мое предыдущее обучение привело бы меня к точно таким же программам, как в том классе, который мы посчитали таким неподходящим для Ника. Теперь я понимаю, что все обучение мира не поможет мне посмотреть на мир глазами человека с РАС – мне нужно было задавать вопросы такому человеку как Карла. По этой причине я работаю с Карлой настолько интенсивно, насколько это возможно, потому что какой смысл в программе, если человек с РАС не может в ней функционировать. До сего дня мы с Карлой еще ни разу не встретили программу по аутизму, в которой могла бы функционировать сама Карла.

Мне бы хотелось предложить следующий план, чтобы помочь таким ученикам как Ник преуспеть:

1. Подбирать для каждого из них ролевые модели с РАС, чтобы ученик мог бы назвать хотя бы трех таких людей (им важно знать, что аутисты могут добиться успеха в жизни).

2. Школьные программы должны проходить оценку у взрослых людей с РАС.

Мы с Карлой хотели бы разработать такие программы и запустить им по всем США. Мы знаем, что многие взрослые могут просто пройти по зданию программы и сказать вам по простейших вещах, которые могут причинять непреднамеренный вред ученикам, например, освещение неподходящее или смыв туалета такой громкий, что может вызвать паническую атаку.

У нас до сих пор нет инфраструктуры, чтобы запустить такую масштабную программу, но мы можем использовать наилучшие из известных методов, и можем поговорить с другими желающими о том, как нам объединить усилия.

Нам нужно, чтобы аутичные взрослые помогали родителям и педагогам понять, как можно сделать программы лучше. Мы должны работать вместе с РАС, а не против.

http://pro-autizm.ru/2012/08/rolevaya-mode/

Необычный класс появился в одной из общеобразовательных московских школ: здесь только четыре ученика, которые могут посещать занятия вместе с родителями, плавающий график уроков и перемен, нетрадиционные способы обучения, в том числе и игры. О том, как дети-аутисты провели субботнюю линейку, читайте в репортаже корреспондента РИА Новости.

У ворот школы новых учеников встречала классная руководительница Татьяна Александровна с табличкой «5 Б».  Костя, Гоша, Лерик уже на месте, еще должна подойти Варя. Мальчишки каждую  минуту спрашивают, когда она появится. Вся школа уже выстроилась по краям местного маленького стадиона, линейка началась, и пятый «Б» отправился на свое место без одноклассницы.

«Ого, смотрите, он в шапке! Вот это пятый «Б»!» — выкрикнул кто-то из школьников, когда ребята прошли мимо. — «Ну вот, мы всем понравились», — засмеялись две девушки, которые будут сопровождать особенных учеников во время занятий.

Самих ребят возгласы сверстников мало обеспокоили. Интегрированный класс — новый элемент школы и линейка для него — скорее условность. Не нужно ровно стоять шеренгой, никто не толкается по бокам. Положенному месту между четвертым и шестым классами новички из пятого «Б» предпочли безопасную противоположную сторону спортплощадки, откуда лучше видно всю остальную школу.

После обязательного чтения стихов, поздравлений с новым учебным годом и вручения похвальных грамот слово, наконец, взяла директор школы, чтобы представить новичков остальным ученикам. «А это наш новый класс, особенный и очень интересный. Ребята, ничего не бойтесь!» — сказала она взволнованным голосом.

Переживают педагоги, родители, а сами ребята держаться очень спокойно, как будто все вокруг им знакомо и привычно, как будто они приходят сюда пятый год подряд.  Впереди — знакомство с новым кабинетом, новыми учителями, неизведанная программа и неизвестная реакция детей.

Исключительный класс

Школа №198 строилась полвека назад. Тогда не предполагалось, что ребенок на инвалидной коляске может учиться в школе вместе с обычными детьми. Потому пороги в здании олимпийской высоты.  Для нового пятого «Б» в кабинете сделали специальный скат на входе, но он получился крутоват. Лерик пытается вкатить Варю в класс, но без папы им пока не справиться.

В комнате три больших окна, всего четыре парты и специальная зона для игр с ковром и коробками, в которых лежит конструктор, — мальчишки сразу бросились исследовать их содержимое. Варе это уже не слишком интересно — она предпочитает с кем-нибудь пообщаться. Хотя ребят и объединили в один класс, но они не ровесники: Варя недавно получила паспорт, а мальчишкам только исполнилось по 12. Но в их случае возраст — это понятие действительно условное. К тому же, как поделилась девочка, ей интересно со своими новыми одноклассниками, несмотря на то, что они младше. Первые четыре класса она училась в другой школе и теперь очень надеется, что это совместное обучение продлится дольше — ей не хочется еще раз менять друзей.

Для того, чтобы в обычной среднеобразовательной школе появился такой класс, родители новых школьников бились не один год. На этот раз, объединившись со специалистами Института инклюзивного образования, у них получилось создать проект, который получил статус исключительно инновационного. Как пояснили родители, это значит, что для их класса еще никто не разработал программу, не определил нормативы и  показатели, поэтому и проверить результаты особо некому.

«Мы обратились в Департамент образования Москвы с просьбой интегрировать наш класс в какую-нибудь школу. Нам сначала дали согласие, а потом выяснилось, что в городе не существует среднего звена для аутистов. Предполагается, что они учатся в начальной школе вместе со всеми, а к пятому классу полностью интегрируются», — пояснила Татьяна Юдина, мама одного из пятиклассников и организатор проекта.

Другие родители согласно закивали: интегрируются далеко не все дети, и более того — большинству приходится переходить на домашнее обучение, лишаясь  общения со сверстниками, возможно, самой трудно налаживаемой части повседневной жизни аутистов.

«Для открытия класса требовалось пять человек, и изначально так и задумывалось. Я знаю, что в Москве много детей, которые могли бы учиться вместе с нами, но родители боятся инклюзии, считая, что она станет только лишним стрессом для ребенка. Набрать пять детей оказалось очень трудно, и в итоге мы собрали всего четверых, но нам все-таки разрешили открыть класс с последующим набором», — пояснила Татьяна.

Плавающий график

Пятый «Б» начинает учиться как и все остальные школьники с понедельника, и в этот день у ребят по плану целых пять уроков. «Правда, полноценным расписанием это сложно назвать. Все-таки 45 минут наши дети не смогут высидеть и десять минут перемены для них слишком мало, чтобы восстановиться. Расписание у нас условное, будем действовать по обстоятельствам», — рассказала Татьяна.

Пока у пятиклассников прошел только короткий классный час, на котором Татьяна Александровна рассказала о планах на учебную неделю. Она писала на доске расписание уроков, а Костя ерзал на стуле и всячески проявлял нетерпение. «Костик, ты хочешь что-то спросить?» — обернулась она к нему. «Нет, я просто нервничаю», — ответил мальчик. «Если бы ты знал, как я нервничаю!» — облегченно сказала классная руководительница.

Для Татьяны Александровны все в этом году ново, как будто она и не преподавала в ней 33 года. Раньше она была учителем начальных классов, а теперь ей предстоит работать с ребятами постарше, к тому же требующими особенного подхода. «Не могу сказать, что это было полностью мое решение, но мне очень интересно попробовать. Честно говоря, мне очень страшно», — сказала она, расставляя цветы по вазам.

Татьяна Александровна будет преподавать детям историю и учиться смотреть на мир их глазами. Точно известно пока только одно — обеим сторонам придется многому удивляться.

«А где вы живете? А на какой станции?» — спрашивает ее Гоша. Чужие имена, отчества, фамилии и адреса — это его главный интерес и первое, чем он интересуется при знакомстве. «Мне очень повезло — я живу совсем рядом. Да и к тому же эта школа — мой дом», — отвечает учительница. «Вы здесь живете? В школе?» — удивленно уточняет Костя.

Для того, чтобы помочь адаптироваться к непривычным условиям и наладить контакт между учителям и детям, в классе будут работать сопровождающие специалисты. Особые ученики пришли в школу с учителями, с которыми они занимались раньше, а с основным педагогическим составом им только предстоит познакомиться. На это понадобится довольно много времени.

Пятиклассники будут изучать программу общеобразовательной школы, но, как полагают родители, строго следовать намеченному плану не удастся и придется выстраивать учебный процесс «на ощупь». К примеру, пока не понятно, как будут преподавать  математику: кто-то из детей уже умеет решать уравнения, а кто-то еще не понимает состава числа.  «Все живое, все развивается. Многие недостатки — это тоже своего рода плюсы, потому что дети привыкают к реальному, неидеальному миру. Это большой и очень интересный проект, у которого есть своя программа, но от нее, естественно, мы будем делать огромное количество отступлений», — с улыбкой  пояснила психолог и педагог по рисованию Наталья Мальцева.

Оригинал: http://www.ria.ru/edu_inclusive/20120903/742327795.html#ixzz25Pp9qD8c

Вы слышали это и раньше: у ученика в спектре аутизма случается истерика в школе, парты переворачиваются и стулья летают по классу. Вы или переживали это сами, либо знаете кого-то, кто это пережил. Сегодня это произошло с сыном моей подруги. Я говорила с ней, пытаясь понять, почему у такого потрясающего ребенка могла случиться истерика, и я попыталась описать, что происходит в школе, и какие причины потенциально могут привести к истерике.

Первостепенные факторы

Даже если я просто зайду в школу, будучи взрослой, это вызывает у меня сильный стресс. Когда же я сидела в классе, будучи ребенком, это было настоящей пыткой.

Размер класса: многие люди начинают воспринимать каждого присутствующего человека по отдельности и в равной степени – их голос, какую одежду они носят, чем они занимаются, как пахнет их шампунь и мыло, их эмоциональные проявления.

Освещение: Яркое освещение может восприниматься как болезненное. Представьте, что вы гуляете в очень солнечный день без солнечных очков. С мигренью.

Цвет: Tам, где много разных людей, много разных цветов. Это зрительный «шум», который может быть избыточным для нас. Все дети носят одежду разного цвета, их движения вызывают различные тени и изменения в цвете одежды, учитель использует разные мелки для доски, на стенах весят яркие наглядные пособия, много красок на стеллаже для книг, чужие закладки, тетради и учебники – все это увеличивает цветовой шум.

Звуки: Мы слышим слова, которые говорит учитель, и мы должны их понимать, но мы в равной степени слышим голоса других учеников, тиканье часов, шуршание за другими партами, трение обуви о пол, шелест страниц тетрадок и учебников, людей в холле, скрип карандашей и ручек о бумагу, объявления по громкоговорителю, машины на улице (особенно если школа расположена рядом с оживленной дорогой), а также других учеников, которые обедают в столовой.

Вдобавок ко всему этому, нам также приходится воспринимать самих себя: Я голоден? Когда обед? Сколько еще осталось? Что мы будем делать сейчас? Что только что сказала учительница? Мне нужен другой карандаш. Когда мне заточить этот? У меня есть эти записи? Что сейчас делает моя мама? Я устал. Я не позавтракал. Лучше бы у нас были хлопья вместо яичницы с беконом. Моя бутылка с водой еще холодная? Когда будет обед? Я не забыл обед дома? В этих ботинках мне слишком жарко. Воротник этой майки колется. Учительница разозлится, если я срежу ярлычок с майки прямо сейчас? У меня голова болит. Мне нужно в медкабинет. Как туда идти вообще [размышления о дороге в медицинский кабинет]? Этот свет слишком яркий. У меня в глазах темно от такой яркости. Как странно. Почему так? Я что-то пропустил? Черт! Мы что, контрольную пишем?

И так продолжается до бесконечности…

Это только то, что продолжается в течение дня в школе. В автобусе обстановка другая, но все равно она связана с сенсорными раздражителями. Кроме того, у наших детей меняется режим сна (в большинстве случаев), меняется распорядок дня (даже если они ходили в детский сад, в школе все совсем по-другому), меняется обстановка дома, наступает сильное возбуждение от первого дня в школе, появляются новые дети рядом, к которым нужно привыкнуть, новое расписание и так далее.

Стоит ли удивляться тому, что у наших детей (а иногда и у нас, взрослых) случается истерика?

Полезные советы

Как с этим бороться? Возможно ли это? Можно работать над тем, чтобы минимизировать сенсорные раздражители дома и выявлять потенциальные причины. Это не гарантия от истерик, но это может помочь.

— Не меняйте время подъема и сна во время каникул. Мы разрешаем нашим детям ложиться спать на полчаса позже, но распорядок дня остается одинаковым в течение всего года.

— Следите за тем, чтобы подготовить одежду для детей еще вечером, и проследите, что новая одежда для учебного года удобная для ребенка. (По крайней мере, попытайтесь. Прошлой ночью моя дочь решила, что все ее вещи не пригодны для носки!)

— Предложите носить солнечные очки, когда они НЕ в школе.

— Предложите им носить с собой в школу предмет для утешения. Для Макса это его свитер с капюшоном. Он ходит в нем целый день (накрывает голову капюшоном), это позволяет ему справиться с сенсорной нагрузкой и утешает его.

— Ограничивайте их активность после школы.

— После школы предложите ребенку тихое и комфортное место, чтобы избавиться от перенапряжения. Домашние задания Макса стоят у него в визуальном расписании (ему изменили индивидуальный учебный план, и теперь у него есть домашняя работа, но ему разрешается делать ее в школе), но сначала после школы он играет на компьютере и смотрит телевизор.

— После школы перекусите. Не только мои младшие школьники голодны после школы, к моей семикласснице это тоже относится.

— Попробуйте предложить ребенку принять ванну, душ или поплавать после школы (зависит от вашего климата и доступности бассейна).

— Предложите после школы метод для сенсорного успокоения – носок для тела, сильное давление на тело, время для щекотки, то, что помогает вашему ребенку снова сконцентрироваться, особенно после истерики.

И не забудьте предложить бокал хорошего вина себе. Вы это заслужили. Истерика изматывает всех в доме.

А что помогает предотвратить истерику после школы у вашего ребенка?

http://pro-autizm.ru/2012/09/isterika-shkola/

Поддержать нас (VISA/MasterCard)

Наш проект

Instagram Feed

Something is wrong. Response takes too long or there is JS error. Press Ctrl+Shift+J or Cmd+Shift+J on a Mac.

Реклама